Евгений Липкович. ПУТЬ ВОИНА. Польский язык

Артамоновас прекратил смотреть за горизонт и неожиданно сказал, что конопля на него не действует…

 

Евгений Липкович

Евгений Липкович. Родился в 1958 году в Минске. Закончил физико-математическую школу, учился в БПИ. С тридцати лет не работает на государство. Женат, любит жену и дочь. Не любит телевидение и другим не советует. 

Я слушал польское радио.

Больше ничего не делал, так как считал, что если слушать много, то язык должен усвоиться автоматически без всяких усилий. Это не я придумал, а приятель с редкой для Беларуси фамилией Артамоновас. У меня был еще один знакомый с похожим литовским окончанием фамилии — Дубинас. От него жена ушла, утверждала, что жить с такой фамилией не может, ей всё время кажется, что на неё указывают пальцем. Знакомые сочувственно вздыхали, я не верил. Во-первых, ударение было на первый слог и все это знали, и, во-вторых, у неё была такая задница, что все завидовали Дубинасу. Вскоре кто-то сказал, что она лесбиянка и фамилия тут вообще ни при чём.

У Артамоноваса были прямые черные, как смоль, волосы, чёрные глаза, белая кожа, нежный румянец и маленький шкодливый брат, который вечно засовывал в чужие ботинки какую-нибудь гадость. Клей силикатный раз налил мне, паршивец. Теперь в Лос-Анджелесе в директорате крупной химической компании заседает.

Мама Артамоновасов была литовской еврейкой, а папа – литовским белорусом из Зарасая. Сейчас это Евросоюз, а тогда – три часа на легковушке. В Минске они стали Артамоновыми, а в институте студенты Сашку вообще сократили до Монова. Он немного понимал по-литовски, и утверждал, что по-польски хорошо, и постоянно слушал развесёлую передачу из Варшавы «Lato z radiem». Новости поляки дублировали на русском и исполняли музыкальные заявки, поступавшие, в том числе, и из СССР. Ведущий Ежи Михалевич обладал прекрасным чувством юмора, периодически разбавляя музыкальные предпочтения того времени (АBBA, Эрик Клэптон, Роллинг Стоун) залихватским цыганским романсом в исполнении пропитого эмигрантского казачьего хора.

«Скатерть белая залита вином,// Все цыгане спят беспробудным сном,// Лишь один не спит, пьёт шампанское// За контральто пьёт, за цыганское//»…

Ежи отпускал шутки на множестве языков и был настоящим членом семьи. Мы вставали под Ежи Михалевича, пили под Ежи Михалевича, даже трахались под Ежи Михалевича.
Как-то с Артамоновасом подсняли нескольких девиц из питерского института киноинженеров. Они приехали на практику на «Беларусьфильм» и жили в общаге политеха. Одна была неимоверно рыжей, очень обаятельной, любила яблоки. Когда я её очередной раз выгуливал, Танька профессиональным операторским взглядом обнаружила одинокий куст конопли, растущий буквально в двух шагах от проспекта Машерова. Не того, который сейчас, а старого, бывшая Парковая магистраль.

Куст мы немедленно оприходовали, и довольные заявились на дачу к Артамоновасу с небольшим газетным кульком. Сашка спал в гамаке со включенным на полную катушку приёмником, из которого транслировали фестиваль польской песни в Ополе. Мы забили папиросы из-под «Беломора» травой и закурили, ожидая наступления чего-то невероятного.

По радио сообщали, что первое место в какой-то номинации на фестивале занимает акустический хит “Od Chicago do Tobolska: Żeby Polska, była Polska” (от Чикаго до Тобольска, чтобы Польша была Польшей). Песенка очень нравилась Ежи Михалевичу и он её за час прокрутил раза три.

Танька была родом с Украины и тоже считала, что понимает польский.

— Они что, серьезно? – спросила она.

— Еще как, — Артамоновас задумчиво глядел похожими на чернослив глазами на заходящее солнце. — Серьезнее не бывает.

— Им надо место выделить у Северного Ледовитого океана, — сказала Танька и поперхнулась дымом. – От Чикаго до Тобольска... Размечтались, пшеки.

Артамоновас прекратил смотреть за горизонт и неожиданно сказал, что конопля на него не действует.

— Гадость ваша трава, — потом повернулся к Таньке. — И ты – гадость.

Танька обиженно встала, и нам пришлось ехать обратно в Минск. По дороге невероятное всё-таки произошло: мы стали понимать друг друга практически без слов. Молча добрели до какого-то скверика и устроились на лавочке. Посчитали, что заблудились, слегка расстроились и всю ночь курили оставшуюся коноплю, убеждая друг друга, что в наших широтах трава до известного состояния не вызревает. Дома утром я сообщил ошарашенным родителям, что собираюсь немедленно нести заявление в ЗАГС. Получил вместо одобрения изрядно несправедливых подзатыльников и отправился спать. Включил «Lato z radiem», услышал песенку про Польшу от Чикаго до Тобольска и немедленно погрузился в сон.

Мать запомнила Танькин голос и с этого дня и до конца практики отвечала по телефону, что меня дома нет.

«Lato z radiem» шло еще пару лет. В восемьдесят первом году передачу прикрыли. Тогда я нашёл еще одну польскую радиостанцию в другом диапазоне. Диктор читал «Парень из преисподней» Стругацких. Я понимал через пень колоду, но найти эту книгу в библиотеках было не возможно, не говоря о книжных магазинах. Как-то, врубив приёмник, услышал, что «radio przerwane z powodu strajku» (радио не работает по причине забастовки).
А на следующий день из Питера приехала Танька, и мне стало совсем не до польского языка.

Мнения колумнистов могут не совпадать с мнением редакции. Приглашаем читателей обсуждать статьи на форуме, предлагать для участия в проекте новых авторов или собственные «Мнения».